Признавая себя неразрывной частью Российской Православной Церкви, Собор Епископов Русской Православной Церкви Заграницей со скорбью взирает на продолжающееся тяжелое положение народа в пределах нашего Отечества, порабощенного безбожной советской властью, и молится об освобождении страждущих от этого тяжкого ига. С любовью лобызает Собор раны пострадавших за свое стойкое хранение Св.Православия и за нежелание поклониться красному апокалиптическому зверю. Подвиг их получит свое воздаяние в Небесном Царствии и будет до скончания века прославляться верными на земле. С утешением Архиерейский Собор свидетельствует, что планомерная и организованная борьба безбожной власти с религией, ведшаяся в течение многих лет с неослабевающей жестокостью, не могла искоренить веру в русском народе, о чем имеется много безпристрастных свидетельств. Вера эта сохранилась не только в старших поколениях, но и у значительной части молодежи. Опубликованное в ноябре 1954 года постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения» указывает на безуспешность этой пропаганды. Только сохранение веры у значительной части народа могло побудить ЦК вновь признать свою неудачу в этой области, объясняя ее ошибками в применявшихся до сих пор методах борьбы с религией. На самом деле, неудачи эти объясняются непобедимой силой Христовой, совершающейся и в самой немощи верующих в то, что Церковь Христова, как бы ни казалась она иногда униженной и слабой для внешних, остается, по обетованию Спасителя, неодолимой для врат адовых. Убедившись в невозможности совсем искоренить веру способами одного физического преследования христиан, советская власть уже давно прибегает к попыткам разложения ее изнутри путем использования более слабых представителей Церкви в своих политических целях, устраняя твердых исповедников и искусственно подбирая послушных безбожной власти руководителей церковной жизни. Предыдущие Соборы Русской Православной Церкви Заграницей неоднократно обличали эту лукавую тактику коммунистической партии, достигающей таким путем подчинения церковных организаций безбожной коммунистической власти. Горько читать подобострастные заявления, делавшиеся, очевидно, по принуждению высшими представителями иерархии от лица Русской Церкви, тяжело узнавать о таких деяниях, как совершение кощунственных молитв об упокоении с праведными души величайшего в истории гонителя Веры – Сталина, об осквернении Св.Троицкой Лавры, созывом в стенах ее, в угоду гражданской власти, интерконфессионального собрания для целей пропаганды и о поставлении имени Русской Церкви в услужении т.н. «пропаганде мира». Осуждая все такие деяния как кощунственные, лицемерные и направленные к укреплению советской власти и распространению ее влияния на Западе путем введения его в заблуждение относительно истинного лика безбожного коммунизма, Русская Православная Церковь Заграницей не желает быть к ним причастной в какой бы то ни было, даже самой малой, степени. Поэтому она не имеет никакого общения с нынешней Московской Патриархией, тем более, что не признает канонического значения и за самим избранием Патриарха Алексия и его предшественника, совершенного по указке безбожной власти, в нарушение священных канонов и правил об избрании Патриарха. Суд же над руководителями Патриархии принадлежит Господу Богу и будущему свободному и каноническому Всероссийскому Собору. Собор Епископов Русской Православной Церкви Заграницей возносит усердную молитву о том, чтобы Господь скоро призрел на страдания Российской Церкви, даровал бы ей свободу, излил бы Свой праведный гнев на поработителей нашего Отечества и послал бы ему мир и благоденствие. Сохраняя нерушимую и непоколебимую верность своей многострадальной Матери Поместной Русской Церкви, украшенной венцом мученичества и исповедничества, имеющей непоколебимое и несокрушимое основание в сердцах верующего русского народа, Русская Православная Церковь Заграницей неустанно молит своего Пастыреначальника Господа Иисуса Христа об освобождении Русской Православной Церкви от оков коммунизма и даровании ей полной свободы от власти угнетающих ее безбожников.
В 1929 г. на о. Соловки, в страшном Соловецком концлагере, с приближением Пасхи началось усиление репрессий за религиозные убеждения и антирелигиозная пропаганда. В антирелигиозный музей, помещавшийся в бывшем игуменском флигеле, ежедневно стали устраиваться «экскурсии». Заключенных приводили в организованном порядке, группами, в этот «музей» и показывали им «вскрытые» мощи преп. Зосимы и Савватия. Под стеклом лежали честные останки святых, их нетленные кости, а на специальных, огромных плакатах было написано, что при «вскрытии мощей» были обнаружены труха и чурбаны дров. Чекисты давали «объяснения», в шапках, с цигарками во рту, всячески подчеркивали своё богохульство. А по ночам, в великой тишине и тайне, рискуя быть пойманными и запытанными до смерти, пробирались в этот «музей» заключенные священники, монахи и верующие мiряне и, обливая кровавыми слезами оклеветанные раки преподобных, благоговейно катакомбно молились и за себя, и за всю Россию. И дивно помогали молящимся свв. Соловецкие угодники, сораспятые с народом русским своими растерзанными безмолвными мощами. На Страстной неделе, вечером в понедельник было объявлено по всем ротам, что молитвенные собрания категорически запрещаются; всякий, кто будет замечен в «религиозной пропаганде» (т.е. молитве), — подлежит суровому наказанию. Также запрещалось печение всяких куличей и вообще какое-нибудь особенное приготовление пищи в наступающие праздничные дни. День светлого Христова Воскресения был объявлен обыкновенным рабочим днём. Настроение у большинства заключенных было подавленное. Врачи, имеющие право давать освобождения от работ, были поставлены в очень тяжёлые условия. С одной стороны, усилились жестокие требования со стороны начальства, а с другой — увеличилось количество просьб об освобождении от работ со стороны заключённых. Категорически запрещалось превышать нормы освобождения в амбулаториях (не выше 10% всех обращающихся за помощью). Врачей было очень мало, и на амбулаторных пунктах работали обычно фельдшера. Они были чрезвычайно жестоки и никогда не превышали норм освобождения. Но начальство лагеря часто находило необходимым проверять работу фельдшерских пунктов с целью снижения и без того низких цифр освобожденных. Для этого посылались врачи с требованием снизить процент освобождения. В Великую среду я как врач был назначен на такую «проверку» фельдшерского амбулаторного пункта. Придя за полчаса до начала приёма, я имел возможность познакомиться и побеседовать с контролируемым мною фельдшером. Это оказался старший ротный фельдшер с Полтавщины. Его огромные седые усы меня сразу поразили и покорили. Добрые глаза, пристально и грустно смотревшие из-под нависших седых бровей, дополнили впечатление: я проникся к нему доверием. «Такой не выдаст, — мелькнула у меня мысль, — с ним можно рискнуть договориться». Оглядывая его крошечную комнатушку (он жил при амбулатории), я заметил на стене висящую старую бандуру, на задней стороне которой было выжжено изображение Архистратига Михаила и слова: «Умрем за родную Украину». Все сомнения мои исчезли, и я прямо приступил к делу. — Мы оба православные, — сказал я ему. — я прислан «снизить» количество освобождаемых Вами от работ, но мы оба хорошо понимаем, что наш христианский, нравственный и врачебный долг — дать как можно больше освобождений по болезни, чтобы православные люди смогли отметить светлый праздник и помолиться. Приём ведете Вы, освобождайте от работ всех, кого только сможете. В сомнительных случаях обращайтесь ко мне. Я буду не снижать, а повышать количество освобождённых. — Да… я понимаю, — задумчиво ответил фельдшер, — но, ведь, если мы и вдвое увеличим полагающийся процент освобождения, то и тогда всех православных не удовлетворить… Вы простите, но я хочу предложить Вам кое-что… на основании своего семилетнего концлагерного опыта (мой срок 10 лет и я отсидел уже 7). — Что же Вы хотите предложить? — спросил я. — Вот что… Для того, чтобы освобождать побольше православных, надо быть более жестким и, если хотите, более жестоким к тем, кто забыл Бога и богохульствует… я имею в виду «урок» (т.е. уголовных преступников), которые «кроют в Бога- мать» (т.е. кощунственно цинично ругаются) и для которых никаких церковных праздников не существует!… Я молча и грустно посмотрел на фельдшера. — Я понимаю… — несколько смутился он, — может быть, это будет не по-христиански?… Но… поверьте мне… я очень много мучился этим вопросом… другого выхода нет!… Ведь если Вы слишком много освободите, то нашу комиссию просто аннулируют и всех освобожденных «дрыном» (т.е. палкой) погонят на работу… А за судьбу хулиганов — богохульников Вы не безпокойтесь! Они не мытьём, так катаньем добьются освобождения или устроят крупный скандал, будут жаловаться и кричать, что мы с Вами слишком жестоко смотрели… Их жалобы помогут нам! — многозначительно закончил фельдшер — Нас трудно будет уличить в излишней мягкости… Хотя число освобожденных будет гораздо выше нормы, но воплей о нашей жестокости будет еще больше и начальство будет довольно нашей работой. Я согласился, хотя в глубине души было смутно и горько. Начался приём. Фельдшер, по-видимому, оказался прав… Два совершенно различных психологических типа людей проходили перед нами. Тихие, смиренные, больше священники и монахи, пожилые и старые люди, степенные крестьяне и интеллигенты, с медными и серебряными крестиками на шее, ничего не просили и освобождения не ждали. Громкие, шумные, крикливые, дерзкие и грубые уголовники (конечно, не все, ибо и среди уголовных были верующие), — требовали освобождения и цинично бранились. Брань их непередаваема! Матерщина, соединённая с циничнейшими и кощунственнейшими эпитетами по отношению к именам Спасителя и Богоматери, были невыносимы! Шутки и оскорбления «попов» и издевательства над религиозными чувствами верующих превосходили всякую границу: они плевали на нательные крестики, срывали их с шеи соседей, с хохотом топтали их ногами… Угрозы и наказания не помогали. Мольбы и уговоры вызывали смех. С ужасом и негодованием я смотрел на этих людей и не видел в них искры Божией. Да, по-видимому, фельдшер был прав. Я не чувствовал угрызений совести, когда был слишком жестоким и посылал легко больных на работы. Придя в свою камеру, я поделился своими чувствами и переживаниями с товарищами-врачами. Они ничего мне не сказали. Поздно ночью я исповедовался у о. Николая П., замечательного священника-исповедника, бывшего духовником всех верующих врачей. Отец Николай сказал мне, что я поступил неправильно. Надо было помолясь, чтобы Господь покрыл, освобождать всех без исключения больных, несмотря на то, богохульник он или праведник, а, кроме того, освобождать и всех православных, внутренне молясь, чтобы Господь помог почувствовать таковых по их взглядам… Совесть моя сказала мне, что о. Николай был прав! Наступил Великий Четверток. Вечером, часов в восемь, в нашу камеру врачей, где, кроме меня, находились: епископ Максим (профессор, доктор медицины Жижиленко — /священномученик, духовное чадо и личный врач Патриарха Тихона, по благословению Святителя принявший тайный постриг и епископскую хиротонию для служения в Катакомбной Церкви – прим. Ред./) и врачи К. и П., пришли, якобы по делу о дезинфекции, епископ Виктор (викарий Вятский /священномученик, по благословению Свщмч. Иосифа Петроградского организовывал тайные общины и монастыри Катакомбной Церкви – прим. Ред./) и о. Николай П. Шепотом, катакомбно, отслужили церковную службу, с чтением 12 Евангелий… В пятницу утром был прочитан по ротам приказ: в течение трёх дней выход из рот после 8 часов вечера разрешался только в исключительных случаях по особым письменным пропускам коменданта лагеря. В 7 часов вечера, когда мы, врачи, только что вернулись в свои камеры после 12-часового рабочего дня, — к нам пришёл о. Николай и сообщил следующее: — Плащаница в ладонь величиной написана заключенным художником Р. Богослужение — чин погребения — состоится, и начнется через час. — Где?! — нетерпеливо спросили мы. — В большом ящике (около 4 сажен длиной), для сушки рыбы; этот ящик находился в лесу, в полукилометре от роты N… Условный стук: 3 и 2 раза. Приходить лучше по одному. Через полчаса владыка Максим и я вышли из нашей роты и направились по указанному «адресу». Дважды у нас патрули спросили пропуска. Мы, врачи, их имели. Вот и лес. Вот ящик. Без окон. Дверь едва заметна. Сумерки. Стучим 3 и 2 раза. Входим. Внутренность ящика превратилась в церковь. На полу, на стенах — еловые ветви. Теплятся свечи. Маленькие бумажные иконки. Маленькая, в ладонь величиной, плащаница утопает в зелени веток. Человек десять молящихся. Среди них владыка Виктор (Вятский), владыка Илларион (Смоленский) /Бельский, священномученик, катакомбный архиерей «тихоновского» рукоположения – прим. Ред./и владыка Нектарий (Трезвинский) /еп. Велижский, священномученик, катакомбный архиерей «тихоновского» рукоположения – прим. Ред./, о. Николай П., о. Митрофан И., профессор А.А.М. (известный русский философ), два студента, два незнакомых монаха… Позднее пришло ещё человек пять. Началось Богослужение. Шёпотом. Казалось, что тел у нас не было. Были только одни души. Ничто не развлекало и не мешало сосредоточенности молитвы… Я не помню — как мы шли «домой», т.е. в свою роту санитарной части. Господь покрыл!… Светлая Христова Заутреня была назначена в нашей камере. В 11 часов вечера в субботу был обход лагеря комендантом со свитой. Зашли и к нам, в камеру врачей. Камера была убрана. На столе — чистая белая скатерть… — Что, ужинать собираетесь? — доброжелательно спросил комендант. — Да! — отвечали мы. — Ну, до свидания!.. — ушли… А через полчаса, под разными предлогами, без всяких письменных разрешений, собрались все, кто собирался прийти. Собралось человек пятнадцать. Заутреня и обедня пролетели быстро и необычайно духовно-радостно. Сели разговляться. На столе были куличи, пасха, крашеные яйца, закуски, «вино» (жидкие дрожжи, с клюквенным экстрактом, сахаром и содой). Около 3-х часов разошлись. А около 4-х часов утра внезапный новый, второй обход коменданта. Вошли к нам в камеру. Мы, врачи, сидели на своих койках, не раздеваясь, и тихо беседовали. — Что, врачи, не спите? — спросил комендант и тотчас добавил — Ночь-то какая!… и спать не хочется!.. — и ушел. Господь покрыл!.. Мы, врачи, сидели на своих койках, не раздеваясь, с благодарными слезами, обнимая друг друга: — Христос Воскресе! — Воистину Воскресе! Нежил соловецкий пасхальный рассвет — превращал монастырь — концлагерь, в невидимый град Китеж и напоял наши свободные души тихой нездешней радостью! 1946 г.
